Из Константинополя, павшего под натиском османов, в далекую Москву привезли меня, Софью Палеолог. Не как беженку, а как невесту для великого князя Ивана Васильевича. Здесь, среди снегов и лесов, я увидела иную Русь — не ту, что знала по книгам и преданиям. Она была суровой, полной внутренних распрей и тяги к единству одновременно.
Мой новый дом, Кремль, тогда был в основном деревянным. Но в душе я принесла сюда иное наследие — образы мраморных дворцов и Софии Константинопольской. Через годы эти образы начали обретать форму в камне. Итальянские зодчие, по нашей воле, возводили стены и соборы, и Успенский храм стал зримым напоминанием о потерянной империи. Мы не просто строили крепость — мы создавали сердце для нового царства.
Здесь правил закон и воля государя. Бояре спорили и интриговали, но княжеская власть крепла с каждым годом. Я наблюдала, как мой супруг, Иван Третий, собирал земли, одну за другой, сметая удельные перегородки. Псков, Новгород, Тверь — их вольности уходили в прошлое. На смену приходило нечто иное: единое государство, где Москва повелевала, а Рюриковичи и мы, Палеологи, дали ему новую кровь и древние права.
Иногда, глядя на пламя в камине, я вспоминала Мануила, моего отца, и последние дни Византии. Там империя рухнула. Здесь, на севере, мы помогали возводить новую. И когда наш внук, Иван, ребенок с пытливым взглядом и тяжелой рукой, садился на колени, я думала: ему предстоит править уже не княжеством, а царством. Что он вынесет из нашего наследия — двуглавого орла, веру предков или бремя власти, — знали лишь Господь и судьба.
